Александр Щербина
СКИФ И "ДЕСЯТЬ НЕГРИТЯТ"
ГЛАВА I. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, ОНИ ЖЕ ИСПОЛНИТЕЛИ.

Мое пребывание на корабле завершилось, а я был еще жив. Сидя на причале и разглядывая свою физиономию в карманном зеркальце, я убеждался, что все не так уж скверно. Нездоровая бледность - результат борьбы желудка с психически неуравновешенной стихией - теперь, на берегу, могла бы сойти за аристократическую. Берегом, в данном случае, приходилось считать хрестоматийную часть суши, окруженную со всех сторон водой. Короче, мы находились на острове, достаточно большом, чтобы потратить не один час, проверяя вышеизложенную истину.

На пристани нас было четверо. Четверо полусонных туристов, поджидающих катер с маяка, что чернел в полутора милях от берега. Поскольку каждый из нас, включая меня, будет в той или иной мере причастен к истории с булавкой, начнем понемногу знакомиться. Ну вот хотя бы с этой милой парочки: он, она. Смешно: оба явно недовольны друг другом, но продолжают держаться за руки; в общем, два голубочка, не поделившие дождевого червяка. У нее остренький нос - ну точь-в-точь клювик, но это единственное, что ее портит. В остальном: зеленые глаза, аккуратные бровки, хорошо ухоженные волосы, ну и фигура, - все в полном порядке. Для него - даже чересчур. На вид одного с ней возраста ( лет двадцати пяти), продолговатое лицо, тонкие губы и очень нестандартные уши. Самое примечательное - рост. Честно говоря, я тоже не карлик; Леблан, когда нам случается идти рядом, всегда просит меня внимательней смотреть под ноги, чтобы, не дай Бог, не споткнуться: "...ведь падать с твоей высоты!.." И все же этот "баскетболист" был выше меня на целую голову. На одну продолговатую голову...

Они держались за руки и смотрели в разные стороны.

Рядом со мной на скамью уселся плотный мужчина, под сорок, с замечательной каштановой бородой и такой же роскошной шевелюрой. Я было принял его за покорителя антарктических льдов, но уже через пять минут знал наверняка не только о том, что он врач, практикует в Нанте (что-то о частной клинике, вот визитная карточка), по понедельникам, четвергам и средам, во второй половине дня - лично, но и о том, что сегодня предгрозовая погода, мое лицо напоминает ему о японских самураях, в гостинице нет телевизора, зато есть тараканы, а вода в кране соленая, но холодная, хорошо бы заночевать на маяке в шторм, говорят, там хранится древний манускрипт, а принадлежит он смотрителю маяка, который показывает его желающим за скромную плату... И все в таком же духе.

Он обладал тем, что на актерском сленге именуется "отрицательным обаянием". Говорил без умолку, но не раздражал даже этим. Снимайся он в кино, его амплуа - роли обаятельных мерзавцев, совращающих невинных девушек и добропорядочных вдов. У него был красивый низкий голос, какую бы чушь он ни нес, она звучала убедительно. Короче, тут было чему позавидовать, особенно мне, видевшему себя дважды на большом экране, и оба раза моими устами вещали совершенно чужие мне люди. В мелодраме "Покой дома Эйшеров" меня озвучивал удивительно темпераментный и действительно неплохой актер, имевший странный дар не выговаривать сразу две строптивые буквы: "Р" и "Ш". Выходило забавно, ведь по роли в этот момент я рыдал над телом "усоп'его д'уга". (Тем более обидно, так как рыдания и скорбь дались мне совсем не просто: почему-то перед моим мысленным взором неотступно стояло лицо умирающего Леблана).

Вот почему голос доктора вызвал во мне тяжёлый приступ профессиональной зависти.

Думаю, меня спасло появление катера, добравшегося наконец до берега. Суденышко было не первой молодости, но при этом свежевыкрашенно в непристойный красный цвет. На пристань вылез крепкий старик с невеселым лицом убийцы и пробормотал что-то вроде приветствия. Оказавшись смотрителем маяка, он помог нам подняться на борт и, когда мы все вчетвером втиснулись в его сомнительное корыто, деловито потребовал денег. Судя по затравленному взгляду доктора, сумма, названная смотрителем, не соответствовала понятию "скромная плата". Мне же было все равно: расходы оплачивала газета. Да и в любом случае, в эти минуты меня волновало другое. Забравшись в катер, я вновь почувствовал дурноту, а услужливое воображение тут же подсказало пикантную картину: всю дорогу до маяка я провожу кверху задом, наполовину свесившись за борт, а девушка с птичьим клювом брезгливо отворачивается к своему Гулливеру.

Взревел мотор, и катер отвалил от берега. Я глубоко вдохнул, выдохнул, а затем уставился на бритый затылок старика, старательно разглядывая складки на его шее, возникающие каждый раз, когда он задирал голову к небу. Что он там выискивал, не знаю: может просто нюхал воздух, а может, подсчитывал барыши - Бог ему судья.

Справа от меня примостились мсье и мадам Леруа - так они, по крайней мере, представились. Судя по всему, примирение состоялось: девушка положила голову ему на плечо, сам он довольно улыбался.

Ни один из нас не проронил ни слова; из-за грохота мотора все равно никто бы ничего не расслышал. Оно и к лучшему. Не знаю, как доктору, а мне-то уж точно было не до разговоров: я с ужасом следил за всеми перипетиями анатомической войны, происходящей внутри моего тела. Единственное, на что я отвлекался, так это сладкая мысль о возмездии, которое настигнет одного моего остроумного знакомого, если, разумеется, мне суждено вернуться обратно. Но это не более как мечты, а сейчас "морская прогулка" была в самом разгаре... Доктор молчал, я мужественно боролся с тошнотой, старик таращился на небо, молодой человек улыбался.

Наконец, мы подошли-таки к маяку. Мощная каменная башня прочно встала на скалистом островке, совсем крохотном, диаметром, пожалуй, чуть больше полумили. Никакой растительности я не заметил, куда ни глянь - валуны и булыжники. Зато рядом с маяком расположился вполне приличный каменный дом в три этажа. Острые крыши - одна большая и две совсем крохотные - наводили на мысль о средневековом замке. Мне в этой декорации не хватало разве что подъемного моста и крепостной стены.

Между тем, смотритель маяка пристроил катер в удобную бухточку, и мы смогли выбраться на сушу. Преодолевая каменные глыбы, мы изрядно потрепали себе нервы и обувь; мадам Леруа сломала каблук и осмелилась посетовать на отсутствие дороги. Молчавший дотоле старик отреагировал довольно эмоционально, если не сказать грубо. По крайней мере, никто из моих знакомых на такие выражения в разговоре с дамой не рискнул бы. Что же касается смысловой части фразы, то всем было дано понять, что при ходьбе нормальные люди смотрят под ноги, и если кому-то что-либо не нравится, то этот кто-то может отправляться обратно не берег, сюда никого не звали, и командовать здесь будет только один человек - он, а не какой-нибудь фашистский выродок.

На "фашистского выродка" мадам Леруа обижаться не стала, и вообще, повела себя крайне разумно - она, как ни в чем не бывало, обломала второй каблук и пошла дальше. Я впервые посмотрел на нее с интересом: в том, как она разделалась с каблуком, взяв в руки внушительный булыжник, чувствовались и сноровка, и сила. По ее внешнему виду я бы этого не сказал. Гораздо глупее вел себя ее спутник: не очень уверенно потребовав от смотрителя извинений, он получил сумрачный взгляд и "придурка на ходулях". Я все больше убеждался, что старичок нам попался с юмором. Доктор разглядывал эту сцену с видимым недовольством. Но молчал.

Спрыгнув с последнего валуна, мы поднялись по ступеням к массивной двустворчатой двери, и впрямь напоминавшей ворота. После очень длинной темной прихожей, больше смахивающей на тюремный коридор, нам представился уникальный по-своему интерьер. Рискую предположить, что комната, в которую мы попали, служила столовой - судя по большому круглому столу в центре. Кроме стола, комната вмещала два стеллажа с книгами, полуразрушенный камин (выпавшие кирпичи валялись тут же), десяток стульев, пару деревянных табуретов и совершенно потрясающее вольтеровское кресло. В правом дальнем углу, рядом с лестницей, ведущей на верхние этажи, темнел старинный буфет с замысловатой резьбой. В противоположном углу, то есть слева от нас, было отведено место, пардон, для душа: бойлерный котел, металлический шланг сверху, а на полу - деревянная решеточка с эмалированным тазом. На крюке, вбитом в стену, вызывающе покачивалась мочалка.

И все же по мысли дизайнера (которым, надо полагать, были случай и стариковская неразборчивость) э т о служило столовой; на столе, покрытом пузырящейся клеенкой, стояли семь приборов, сервированных по законам капитанской каюты. Боюсь об заклад, как говорят янки, наш Хранитель Морского Очага в прошлом был корабельным коком. "Через час будет ужин", - буркнул он и оставил нас наедине со своими гостями.

Итак, мы были не первыми. Этих, надо думать, он привез непосредственно перед нами - освоиться они вряд ли успели.

Пожилая парочка, не иначе супружеская, чувствовала себя крайне неуютно. Он - совершенно лысый, с мелкими чертами унылого лица - ерзал на своем стуле, то и дело поправляя галстук и посматривая на жену. Та - облаченная в не по годам цветастое платье - напротив, сидела не шелохнувшись, с неестественно выпрямленной спиной, на самом краешке табурета, словно прибитая к нему. Не отрываясь, с широко раскрытыми глазами, она глядела на покачивающуюся мочалку.

Третьим охотником до древних реликвий был тот, кого, судя по всему, смотритель и назвал "фашиствующим молодчиком ". Не знаю, как по замашкам (ибо парень спал, развалившись на вольтеровском кресле и вытянув ноги к пустому камину), но внешний облик его был отражен стариком довольно точно. Лицо - красиво и хищно, словно выточено, короткая стрижка с выбритыми висками, полоска губ, сжатых даже во сне. Черная рубашка с закатанными по локоть рукавами и расстегнутым верхом давала возможность убедиться, что перед вами великолепный экземпляр мужской красоты и силы. Однако, глядя на него, становилось не по себе. Пусть я неудачный, но все ж таки актер, - от этого двадцатилетнего мальчика веяло злом. По крайней мере, мне захотелось, чтобы он спал подольше. И подальше.

...Ситуация была идиотская. Нас было семь человек в одной, с позволения сказать, комнате, где соседствуют обеденный стол и бойлерный котел, мы были мало или совсем не знакомы друг с другом, и представлять нас, видимо, никто не собирался. Это была уже   а т м о с ф е р а, каждый театрал скажет вам, что это такое, ну а я - так просто упивался ею. Подойдя к книжным стеллажам, я взял наугад книгу - и чуть не запищал от восторга: это уже просто потрясающе - "Десять негритят"! Надвигался шторм, я это чувствовал нутром.

- Н а д в и г а е т с я   ш т о р м, - проворчал старик, появляясь в комнате с большой алюминиевой супницей в руках. - Эй, мсье, - это уже ко мне, - здесь только семь приборов, на вас я не рассчитывал. Так что придется подождать.

С этими словами он сел за стол и налил себе нечто, похожее на суп.

- Молодой человек, садитесь, ради Бога, мне кажется, сегодня я не буду есть, - женщина оторвала, наконец, взгляд от мочалки и повернулась в мою сторону.
- Меня зовут мсье Скиф, а это, - похоже, я взял на себя роль церемониймейстера, - мадам и мсье Леруа.
- Очень приятно, - женщина попробовала растянуть губы в улыбку, - мадам Бурне, мой муж - Жан-Жак Бурне, коммерсант.

Пришла очередь доктора, и он, представившись, повторил с небольшими вариациями монолог, когда-то предназначавшийся мне одному. Он даже вытащил свои визитные карточки.

- Вы будете есть или нет? - прервал нас смотритель. - Учтите, сегодня катер никуда не пойдет, а за ночлег и ужин вам все равно придется платить. Доступ к реликвии ровно в полночь - это обряд.

Судя по слогу, которым заговорил вдруг старик, нам предстояло причаститься тайнам, поверять которые доставляет удовольствие больше, чем просто ими владеть. В целом, словосочетание "доступ к реликвии" напомнило о похоронах.

В это время, случайно или нет, я посмотрел на парня в кресле. Веко его дрогнуло и вновь застыло. Могу поклясться, он не спал. Я понял, что из под опущенных век он сквозь ресницы наблюдает за нами. Попробуйте сделать то же, чтобы у вас хотя бы секунд двадцать не дрожали веки, и вы поймете, что это профессиональная привилегия актеров и секретных агентов. У него веки не дрожали.

на главную страницу
назад вверх