Александр Щербина
СКИФ И "ДЕСЯТЬ НЕГРИТЯТ"
ГЛАВА X. МОНОЛОГ ЗА КУЛИСАМИ

Прекрасным солнечным утром небрежно, как и подобает штатному сотруднику солидной газеты, я вошел в двери редакции "Фигаро", поднялся на четвертый этаж - от лифта направо, третья дверь по коридору - и, кивнув на приветствие секретарши, вошел в кабинет Леблана. Он и на этот раз оказался один.

- Привет, старик. Ты становишься героем дня. Можно поздравить.
- Валяй, поздравляй, - разрешил я, плюхаясь в кресло для посетителей.
- Обойдешься. Две недели в штате, а гонору как у молодого Дюма.
- Поменьше зависти, дорогой друг.
Леблан хмыкнул.
- Черт с тобой. Как это ни абсурдно, твои статьи пользуются успехом. Все как с ума посходили из-за этой истории. Туристы - те просто паломничество устроили на твой остров.
- Один мой приятель предсказывал такие последствия.
Леблан порылся в бумагах на столе.
- Твой репортаж с процесса над этим актером пошел в сегодняшнем номере. Шеф доволен. Вот, забирай, он достал тебе бумагу для тюремного начальства. Отправишься сегодня к этому своему приятелю. Учти - эксклюзивное интервью, придется попотеть. Гордись. Можешь прямо сейчас... Кстати, дарю название: "Репортаж из камеры смертников".
- Банально, старик, - зевнул я и, сунув бумаги в карман, отправился на свидание с Флёрденэ.

* * *

Он сидел передо мной, положив локти на железный столик, часто моргая и по-прежнему хлюпая носом. Лицо его за эти дни посерело, и выглядел он неважно. Я вспомнил процесс. Там он был королем - работал на публику. Сейчас в нем не осталось ничего монаршего. Этот человек, который называл себя комиссаром Флёрденэ, нервно повел шеей и жалобно улыбнулся:

- Я рад, что прислали именно вас... Не обращайте внимания, эти фараоны будут торчать здесь до конца нашего свидания... Боятся, что я разобью себе голову о тумбочку... Идиоты... Я читал ваш репортаж. Конечно, никто бы не написал лучше. Ведь вы были в одном лице - и журналистом, и свидетелем. И, от себя добавлю, человеком, который в конечном счете и отправил меня на гильотину... О, я не сержусь на вас, Скиф.

...Скиф... можно я буду говорить тебе "ты"? Ну, знаешь, как раньше. Спасибо. Мне не долго осталось... Говорят, перед смертью человек цепляется за любую возможность выжить.Чушь! Когда огласили приговор, я испытал только скуку. И разочарование. Какой дешевый финал! Мне стало скучно, Скиф. Знаешь, я бы не пошел на спектакль с такой банальной концовкой. Нашим судьям не хватает воображения, эффектности. Они тупо смотрят в свои параграфы, подгоняя обвиняемых к тому или иному клише. Поэтому и судят и таких, как я, и безмозглых ублюдков, что поджидают прохожих под темными арочками, пускают им кровь, а затем обчищают карманы.

Конечно, ты написал хорошую статью, Скиф, но все-таки она дерьмо. Ты тоже ничего не понял. Дело ведь не только в этом везунчике Леруа и моем сумасбродном папаше, дело даже не в этих паскудных деньгах... Просто я не мог жить, играя этих глупых дураков, старых скупердяев и выживших из ума рогоносцев. Я похож на шута, да, но я не шут. Я - Ричард! Я - Лир! Я - Гамлет! Я - Офелия!.. Но только не шут... Ты ничего не понял. И никогда не поймешь. Да, ты тоже актер, тоже неудачник, но ты - здесь, в центре мира, в центре жизни. А это совсем не то, что быть неудачником в провинции. Ты никогда не выходил на грязную сцену какого-нибудь убогого городишка, чтобы веселить два десятка обрюзгших кротов с их наманикюренными дюймовочками, которым некуда было сегодня пойти, и они с презрительной усмешкой дарят тебе два-три оскорбительных хлопка и, почесывая потные носы, выползают из зала. Ты никогда не поймешь, что значит таить в себе трагическое несовершенство мира, бездонные вселенные добродетели и порока, замурованные в лысенькую, пузатую оболочку провинциального комика. О, какой дикой ненавистью я ненавижу этот круглый живот, эти пухлые губки бантиком, эти маленькие поросячьи глазенки. В своей гримерной после каждого спектакля я бил зеркала - и выл. Выл, как воют раненые звери, попавшие в охотничью яму. Я был обречен... Скиф! Мне всего тридцать восемь лет! В это трудно поверить!..

Теперь он тяжело дышал. От него сейчас явственно пахло потом, еще чем-то неприятным, он был почти омерзителен, но Боже мой, он действительно страдал! Именно теперь я так ясно видел в нем и Ричарда, и Лира, и даже Гамлета!.. Так ясно, что становилось страшно! Так же страшно, как когда-то на острове...

- ...Вот когда судьба подарила мне шанс, в котором было все: и высокая трагедия, и жизнь, и деньги, открывавшие мне двери к славе. Скиф, ты видел   э т о. Ты был одним из невольных участников этого спектакля, задуманного и сыгранного мной. Ты можешь это оценить. Ты д о л ж е н оценить! Это я, я сделал все, один: своим умом, талантом, своей ненавистью! Я был драматургом, режиссером, актером, зрителем, - всем. Я сделал актерами ничего не подозревающих людей. Я дергал их за ниточки - и смотрел, как они извиваются, как они танцуют для меня. И они танцевали, Скиф! Ты сам танцевал для меня. Я чувствовал себя Иродом, заставившим Соломею услаждать мой демонический взор... Это были незабываемые дни. Я жил - как никогда не жил ни один из вас. Оставаясь один в комнате - я хохотал, Скиф, я хохотал и плакал от восторга, я переживал каждый нюанс этой тонкой игры. Я смотрел, как вам становилось страшно, как вы дрожали, как вы искали спасения во мне. Во мне!!!

...Скиф, сейчас я расскажу тебе, как все было. На суде я бы не смог - там была публика. Моя публика, Скиф. В тех залах, где я играл, едва ли набралось бы и треть из тех, что пришли смотреть, как меня заклеймят "убийцей" и произнесут надо мной священное слово "смерть". Нет, мне они не нравились, но это была моя   п о с л е д н я я публика, Скиф. Последняя в жизни. Я не мог ее разочаровать. Если будешь об этом еще писать, назови как-нибудь печально и отстраненно. Ну, что-то вроде "Его прощальная гастроль" - знаешь, в третьем лице: хорошо, как о мертвом!..

На суде они уже выяснили, что мы с Леруа - сводные братья. Наш отец - Огюст Леруа - преуспевающий бизнесмен, любил много самых разных и по внешности, и по социальному положению женщин, но детей у него было только трое: девочка - она умерла еще до моего рождения, я - от веселой толстушки, содержательницы табачной лавки, эмигрировавшей во Францию из Польши, и, наконец, Анри, который стал законным наследником и носителем фамилии Леруа. Мать Анри - популярная в те годы шансонье - вскружила голову уже стареющему ловеласу и женила-таки его на себе. С этого дня мы с матерью не получили больше ни сантима. Мать очень переживала, она любила этого подонка, стала много пить... Бедная мамочка, я ничем не мог ей помочь. Она избегала, она отталкивала меня, ведь я напоминал ей о днях счастья. Это было ужасно, Скиф. Я ушел из дома... Третьесортный театрик, подсобный рабочий, затем поющий шпинат, храпящий медведь в дурацких мюзиклах для детей и, наконец, вершина карьеры - глупые роли глупых комических старичков в убогих пьесах... Я состарился именно там - на сцене, напяливая на себя идиотскую личину выживших из ума маразматиков.

...С Анри мы столкнулись случайно. Он пошел в отца - любил дешевые приключения. Высокий, красивый, обеспеченный франт, в то время он волочился за бездарной танцовщицей из нашего театра, которая каждые последние субботу и воскресенье месяца уезжала к тетке в Париж... Дальше все было просто. Я сделал так, что он сам узнал, кто я такой. Мы познакомились, и с тех пор я иногда наведывался в его парижскую квартиру. Кажется, я ему нравился. Или он испытывал чувство вины... Скорее, просто жалел меня. За эту-то жалость я его и ненавидел, хотя, конечно, виду не показывал. Чем больше он хотел мне помочь, тем сильнее была моя ненависть, и тем любезнее я становился.

...Отец был уже при смерти, когда Анри влюбился в некую Элен Эме. Анри удалось обмануть отца, убедив его в том, что это только очередное, ни к чему не обязывающее увлечение. Ему повезло - ему всегда чертовски везло - отец поверил ему. А сынок, взяв в жены эту авантюристку, увез ее в свадебное путешествие. Меня так и подмывало написать Огюсту Леруа анонимное послание, пусть бы старик побесился перед смертью, и, глядишь, лишил бы законного сыночка наследства, которое к тому времени составляло уже внушительную сумму. Но подобный шаг ничего, кроме чувства удовлетворения, мне не давал. Сумасбродный старик, скорее выстроил бы какую-нибудь онкологическую клинику, дабы увековечить свое драгоценное имя, чем вспомнил о табачной лавке, где в жилой половине дома на скрипучем, поеденном молью диване осчастливил мир незаконнорожденным мальчишкой. Поэтому я не стал ничего писать - я ждал.

...Смерть отца оборвала это ожидание: он упомянул-таки меня в завещании, разделив все между мной и Анри, в отношении примерно один к ста. Однако, мой сводный братец по-прежнему был в своем свадебном путешествии и ничего об этом не знал. Зато я знал о нем все. Женившись, Анри стал на удивление откровенным со мной. Он писал длинные письма, где не только рассказывал о маршруте своего путешествия, но и жаловался, что Элен холодна с ним. Он писал, что она не любит его, что вышла за него только из-за папашиных денег. Но в любой момент готова дать развод, послав к чертям и самого Анри, и его богатого отца, и их трепанные деньги. Братец страдал, и, конечно, мне это нравилось, я восхищался этой девчонкой, но к тому времени у меня уже созрел свой собственный план. Между мной и всеми отцовскими деньгами стояли только братец и его возможный наследник. Убить первого и не допустить рождения второго - и все...

...С трудом, но я нашел профессионала, согласившегося мне помочь. Но наемный убийца такого класса стоит дорого. Очень дорого, Скиф. Я продал лавку матери и заплатил ему гонорар за одно убийство. На большее мне не хватило. Но остановить меня было уже невозможно. Анри, Элен - я уже не смотрел на них, как на обычных людей, - теперь они стали персонажами моей будущей пьесы, в финале которой меня ждали не аплодисменты, но деньги, а значит свобода и слава. Трудность состояла в том, что Анри знал меня достаточно хорошо, чтобы гримом и игрой превратиться для него в незнакомца.

...Я взялся за разработку сценария. Местом действия должен был стать маяк - одна из достопримечательностей, которую собирались посетить супруги Леруа. Я достал подробнейшие путеводители, в которых упоминался этот маяк, я заказал билет, чтобы на месте ознакомиться с декорациями. Так я узнал про катер, про смотрителя, про дом на острове и про булавку. Я даже отыскал одну эзотерическую книгу, в которой упоминается вкратце эта история,- я имею в виду, та ее часть, где идет речь о причинах смерти герцога Орлеанского. Остальное же, судя по всему, не более как мрачная легенда, своего рода антураж, как совершенно правильно мы с тобой вычислили в ходе нашего совместного расследования. Ну, не хмурься... Уж кто должен теперь хмуриться... Итак, я побывал на этом острове раньше них. Случилось так, что в одной туристической группе со мной оказались два местных полицейских, очевидно из новеньких, поскольку они с не меньшим любопытством, чем остальные, поглядывали на все вокруг. Сама судьба подсказывала мне сюжетный ход, который можно было бы положить в основу рождающейся пьесы... Когда смотритель рассказывал о своих реликвиях, я несколько раз перешептывался с представителями власти, задавая им самые невинные вопросы, какие только может задавать один любопытный турист другому... И когда потом, в строго определенное время, на сцене появился новоиспеченный комиссар Флёрденэ, смотритель вспомнил этого толстенького человечка в штатском, небрежно перебрасывающегося замечаниями со своими "подчиненными".

...Засев в непосредственной близости от места будущего действа, я взялся, наконец, за написание сценария. Первоначально он предполагал только два действия. Во время первого: Крэг попадает на маяк вместе со молодоженами, убивает Анри и вызывает полицию. Конечно, на самом деле, он звонит мне, в мой гостиничный номер, и мы воспроизводим заранее расписанный диалог. Затем Крэг приезжает за мной на катере и мы вместе возвращаемся на остров. О радиотелефоне к этому моменту можно вспоминать лишь в некрологе. Все, на этом первое действие, а вместе с ним и роль Крэга должна была закончиться. Анри, единственный человек, который мог меня опознать мертв. Действие второе: на сцену выходит маленький толстый комиссар с большой залысиной и очень рискованной фамилией Флёрденэ. Одна эта фамилия, как охранная грамота, снимает все подозрения. А болезненная реакция на эту щекотливую тему обманула даже тебя, Скиф. Да и вообще, этот хлюпающий носом человечек был так непохож на комиссара полиции, что сразу как-то само собой верилось, что это действительно он. Помните, Скиф, когда смотритель маяка в качестве доказательства своей невиновности привел фразу:"Не могу же я сам себе заплатить за ущерб"? Шутки шутками - а этим наивным доводам веришь куда охотнее, чем логическим построениям. Итак, во втором действии этот маленький смешной человечек убивает девушку и, взяв с вас всех подписку о неразглашении и о не выезде с постоянного места проживания, отправляется домой. Через полгодика все вы вздыхаете с облегчением, благодаря небеса, что о вас так никто и не вспомнил: ни в подозреваемые, ни даже в свидетели вы не попали. Для вас продолжается старая жизнь, а для меня начинается новая. Возможно, я сумел бы получить отцовское наследство. Алиби, по крайней мере, я себе подготовил заранее: мать и два моих приятеля под присягой бы подтвердили, что я в течение всего последнего месяца ни на день не покидал своего захолустья. Ну а там, как знать: деньги, собственная труппа, долгожданная слава...

Неприятности начались с погоды. Я не собирался так долго держать Крэга на этом проклятом острове. Он стал нервничать. Между нами произошло крупное объяснение, концовку которого ты и подслушал. Крэг был страшным человеком, практически лишенным инстинкта самосохранения. Он был немного сдвинутым. В бешенстве Крэг мог натворить все, что угодно. И он мог проговориться. По сути, он уже проговорился, когда с издевкой назвал меня "полицейским комиком". Когда я увидел за дверью тебя, я испугался. Ты становился мне опасен. Но убивать тебя я не стал, я убил Крэга, когда он заснул в своем любимом кресле. А тебя сделал обвиняемым номер один и постарался натравить остальных. Потом уже, по ходу спектакля, роль твоего покровителя мне показалась более безопасной - этакий тандем - Шерлок Холмс и доктор Ватсон, и ты, Скиф, с удовольствием включился в эту игру. Проблема была с девчонкой - она становилась все более осторожной. Впрочем, Элен с самого начала знала слишком много. Помнишь, как она во всеуслышанье заявила, что была убитому только любовницей. Элен боялась. Она-то сразу поняла мотив преступления и справедливо считала себя следующей жертвой. Знала она и о письмах, которые муж отправлял некоему "дорогому брату", - что это за брат, она не имела понятия, но догадывалась, что один из нас. Уверяя комиссара полиции, то есть меня, что со смертью Анри Леруа она теряет и право на денежки его папаши, Элен тем самым пыталась убедить невидимого убийцу, что не опасна ему. Но я знал, что она врет. Оставалось выбрать подходящий момент. И снова погода была против меня. Шторм неожиданно кончился. Чтобы выиграть время, я забрался ночью на катер и вывернул все, что попалось под руку. Затем забрал из шкатулки булавку, а волос, для пущего эффекта, приклеил обратно. Я не хотел тебя подставлять, но выбора не было: ты давно перерос отведенную тебе роль и начал творить "отсебятину". Ты превратился в серьезную угрозу. Оставив тебя (по твоей же просьбе!) рядом с башней, я не забыл и остальных: дал старику "отстать", нарушил сон доктора, чтобы потом обвинить его в неискренности.

...Но предусмотреть все случайности человеку не дано. Конечно же, убивая Элен, я шел на большой риск. Более того, Скиф, скажу тебе как другу, хочу, чтобы ты это знал: никогда в жизни ты уже не будешь так близко от своей смерти, как в тот вечер, когда мы поднимались по винтовой лестнице в комнату, где спала еще живая Элен. Но тебя отвлек смотритель, и у меня было достаточно времени, чтобы подойти к спящей девушке и воткнуть в ее сердце булавку. Доктора, способного определить, что смерть наступила несколько минут назад, рядом не было, что вполне меня устраивало.

...Моя пьеса подходила к концу, пришла пора заключительных реверансов, но тут вмешался ты, Скиф. И я, как дурак, попался на свою же собственную удочку. Я, сам того не замечая, сыграл отведенную мне роль уже в твоем спектакле. Самое страшное, Скиф, что ты дал мне роль старого, глупого маразматика, роль, которая уже больше девяти лет въедается мне в печенку. Ты отомстил, Скиф, в твоем лице предстало возмездие маленькому лысенькому убийце... Только... ...прости меня, Скиф, я хочу спросить... Я хочу спросить тебя... Скиф... ЗАЧЕМ ЖЕ ТЫ ВМЕШАЛСЯ? Зачем же ты вмешался, Скиф?..

Их все равно не вернешь, - а я, что я видел в жизни? Ну в каких параграфах вашего великого Закона записано, что я должен быть незаконнорожденным неудачником со спившейся, ненавидящей меня матерью. Не знать ни женщин, ни друзей, ни нормальной, человеческой жизни? Я не выбирал эту судьбу, Скиф. Мне ее швырнули из окна шикарного авто, как кость. Авто проехало, а я на всю жизнь остался в пыли на обочине - грызть свою ненавистную кость и вдыхать эту пыль, ловить жадными ноздрями, и завидовать, завидовать, завидовать!.. А ведь я талантлив, я очень талантлив. Господи, имей я хоть половину из того, что досталось Анри, я бы уже сделал себе тысячу карьер. И ты это знаешь, Скиф. Ты бы сам ходил на фильмы с моим участием, а твоя девчонка вырезала бы мои фотографии из модных журналов, и, может быть, ты бы даже и не смеялся над ней, потому что, Скиф, ты умеешь прощать слабости и ценить настоящее, потому что   т е б е   м е н я   ж а л к о! - я вижу это по твоим глазам.

...Скиф! Что ты наделал! Ты уничтожил мои мечты, растоптал мою грядущую счастливую жизнь, где моя мать любит меня, а лучшие столичные театры дерутся за моего Лира, где я сам - слышишь? - я   с а м   считаю себя человеком, где я забываю запах пыли, оставленный чужим авто и, наконец, ту самую жизнь, где я оплакиваю и замаливаю грехи, ценой которых было куплено это счастье...

Сейчас я ничего не оплакиваю. Скука в моем сердце. Мне все равно. Завтра, через неделю, - мне все равно... ТЫ УБИЛ МЕНЯ, СКИФ!

Эй, фараоны, что же вы стоите, как истуканы? Хватайте его, заламывайте ему руки - он убийца, он убил меня. В тюрьму его, в одиночку, на мое место, в камеру смертников!.. Эй, что вы делаете, не трогайте меня! Отпустите мои руки, мне больно!.. Больно!.. Скиф! Останови их, куда они меня уводят!? Не надо! Скиф, скажи им, чтоб они меня отпустили. Я боюсь! Я соврал тебе, я хочу жить! Господи, как я хочу жить! Сейчас! Все время! Всегда!.. Сделай же что-нибудь, Скиф!.. Скиф!.. Скиф!!!

* * *

Этот крик долго звенел у меня в ушах. Из ворот я выходил совершенно уничтоженный. В первом попавшемся баре я напился до беспамятства...

Только через пару дней я положил на стол Леблану заказанную статью. Материал шел под заголовком "Репортаж из камеры смертников".

* * *

Вскоре, пролистывая уголовную хронику, я узнал, что приговор приведен в исполнение.

на главную страницу
назад вверх