Александр Щербина
СКИФ И "ДЕСЯТЬ НЕГРИТЯТ"
ЭПИЛОГ

Прошло три месяца. Я уже успел уволиться из газеты - напряженная деятельность штатного журналиста оказалась не для меня. Кроме того, была еще одна причина: на волне интереса к делу о булавке я писал повесть с мистическим названием "Энвольтование на смерть". У меня были уже хорошие предложения от двух не самых известных, но вполне респектабельных французских издательств. Одна американская фирма взялась за английский перевод. Повесть, начатая полтора месяца назад, была практически закончена, и оставалось написать эпилог, где в доступной и увлекательной форме следовало изложить ход моих рассуждений и те догадки, что позволили "вычислить" лже-комиссара... Но как на зло на меня напало одно из тех настроений, что так хорошо, видимо, известно любому творческому человеку. У нас, э-э, писателей это называется творческой депрессией первой степени легкости. Впрочем, когда я еще не был писателем, ну, полтора месяца назад, я обходился более простым и емким словом: лень.

В таком состоянии, отключив телефон, я валялся на диване, разглядывая пятна на обоях и размышляя о той великой роли, которую когда-нибудь, пожалуй, не в столь уж отдаленном будущем, предстоит сыграть мне в нашей великой французской литературе.

Так проходили дни за днями, потенциальные издатели, уставшие от длинных гудков, давно разбежались, как тараканы, а я в своих мыслях уже перешел на посмертные регалии, которыми будет увенчан мой нелегкий труд во славу все той же литературы: великой и французской.

Где-то в эти дни меня позабавила одна телеграмма, несколько сбившая меня с моего праздно-патетического настроя. Телеграмма была от смотрителя маяка. Через четыре (!) месяца старик писал: МСЬЕ СКИФ НАПОМИНАЮ ВАШЕМ ПРЕБЫВАНИИ НА ОСТРОВЕ ИМЕННО НОЧЛЕГ ПИТАНИЕ ТРАНСПОРТНЫЕ УСЛУГИ РЕМОНТ КАТЕРА ПРОСЬБА ПЕРЕВЕСТИ ПЛАТУ УКАЗАННЫЙ СЧЕТ ЗАРАНЕЕ БЛАГОДАРЕН ЖЕРМОН.

Телеграмма была очень срочная и очень дорогая. Видимо, паломничество туристов основательно поправило его дела. Но не изменило привычек.

Я чуть не заплакал. Глупо, но мне до смерти захотелось увидеть старика Жермона. Да и м-м Бурне с ее незадачливым мужем. "Кажется, я становлюсь сентиментальным", - успел подумать я, как вдруг раздался звонок. Прямо как в старые добрые времена, то есть я имею в виду "как вдруг", а не конкретно звонок.

На пороге стоял доктор. Я его сразу узнал, хотя, конечно, изменился он сильно: постарел что ли, не знаю. На нем был очень элегантный бежевый костюм, на рукавах - явно золотые запонки, на ногах - что-то из крокодиловой кожи. Я вспомнил его интервью в нашей газете. Мсье Луазо на поверку оказался одним из самых популярных медиков в Нанте, со своей частной клиникой и богатой практикой. Кажется, он специализировался на вирусных заболеваниях.

Как бы то ни было, я был рад его видеть. Что не мешало в рамках приличия выразить легкое удивление:

- Черт вас побери, доктор, какими судьбами?
- Здравствуйте, мсье.
- К черту "мсье". Заходите... э-э...
- Эжен.
- Заходите, Эжен. Я вам рад.
- Спасибо.

Он вошел в квартиру и неловко остановился посреди комнаты. Нет, доктор не постарел, но выглядел понурым и каким-то уставшим. Сев на предложенный стул, он сразу достал сигарету.

- Что-нибудь выпьете? - спросил я, невольно переходя на участливо-бережный тон.
- Да, наверное.
Вот теперь я понял: в Луазо появилась некая отрешенность. Он рассеянно повертел в руках стакан и поставил на место.
- Вы не пьете рейнского? - уточнил я. - Но у меня, к сожалению...
- А? Нет, нет...
Он выпил вино и зажег новую сигарету.
- Скиф, как вы живете?
- Неплохо, док. Пару месяцев работал для "Фигаро". Теперь пишу.
- Пишите?
- Да, об этом деле... Вы-то как?
- Так.
- Вид не утешительный.
- А что, очень заметно?
- Заметно, док.
Эжен повернулся к окну и некоторое время молчал.
- Вообще-то, я здесь проездом. Жена приехала навестить подругу. А я узнал ваш адрес в редакции. Решил зайти.

Я не ответил, чувствуя, что дело не в светской беседе, просто кому-то из нас двоих захотелось выговориться.

Доктор потушил сигарету.

- Я был на похоронах Элен... еще тогда... Вы не пришли...
- Я как раз...
- Понимаю... Я думаю, Скиф, она очень хорошо к вам относилась...
- Док!..
- На похоронах я встретил супругов Бурне. Надо же, мсье Бурне оказался...
- ...не столько коммерсантом, сколько коммивояжером: поначалу звучит одинаково, но в конце - какая огромная разница...
- Да, да.
Мы снова замолчали. На этот раз первым заговорил я.
- Смотритель прислал нежное послание.
- И вам?
- Да, я получил телеграмму - вот только что...
- Я - уже неделю назад. Деньги?
- Да.
- Я перевел на его счет за себя и за Элен, - доктор впервые посмотрел мне в глаза. - И за этого Леруа - тоже.
- Доктор, вы о чем-то хотите спросить? Рассказать?
Он вновь опустил глаза и взял в руки пустой стакан.
- Мне бы хотелось поговорить об Элен... Нет. Не надо. Расскажите лучше о вашей работе. Что это будет - рассказ, судебный очерк, роман?
- Повесть.
- И много вы написали?
- Остался эпилог.
- Правда? И в этом эпилоге - вы разоблачаете Флёрденэ?
- Я рассказываю, как до этого додумался.
- Скиф... Расскажите мне.
- Зачем?

На этот раз он замолчал надолго. Я не торопил доктора, хотя он меня уже "завел". Теперь до последней точки в моей работе осталось немного. Лень сделала свое дело - лень может уйти, как сказал бы бесподобный Шиллер.

Доктор кашлянул

- Знаете, Скиф, со смертью Элен для меня что-то кончилось. Наверное, так всегда бывает, когда человек надумывает себе Бог весть что, строит воздушные замки, совершенно не считаясь с реальностью. Но вот проходит ураган - и от твоих замков остаются одни воспоминания... Уже три месяца я живу воспоминаниями. За это время я возглавил клинику, успел жениться, получил страховку за разбитый автомобиль, - но все это проходит мимо, все это улавливается каким-то боковым зрением и не попадает в фокус. Я вижу отчетливо только маяк, каменный дом, катер ядовито-красного цвета, я слышу грохот волн и завывания ветра. Я медленно схожу с ума. Они оба стоят передо мною - Леруа и Элен. Почему оба, Скиф?
- Вы ревнуете к покойному, док.
- Я не ревную, Скиф. Уже не ревную. Даже вас.
- Элен мертва.
- Да. И мне больно, что именно вы отомстили за ее смерть. Это неправильно, Скиф. Ведь это я любил ее. Я, а не вы.
- Что делать, док. Вы тоже помогли мне. И вы, и смотритель, и Бурне...
- Как вы его вычислили, Скиф?
- Это долго, Эжен. Я лучше об этом напишу...
- Скиф. Пожалуйста... Мне надо.

Ну вот мы и добрались до финала. Что ж, пусть в нем участвует и мсье Луазо. Для заключительного рассказа пара живых реплик внимательного слушателя будет весьма кстати.

- Вы не торопитесь, Эжен?
- Нет.
- В таком случае, пейте вино.

* * *

- Самая первая и самая гениальная моя догадка в этой истории оказалась и самой бесполезной. Как я мог знать, что, сравнивая Флёрденэ с провинциальным комиком, попаду в десятку. Что ни говорите, док, актерская интуиция - вещь удивительная. Но тогда я смаковал это сравнение только в мысленных остротах. До самого процесса мне не дано было узнать, как дорого стоила моя шуточка. Ну Бог с ней...

Я не подозревал Флёрденэ не то что в убийстве, я ни разу не задумался о его "профессиональных" качествах. Даже когда он, осматривая поцарапанный рубин, не определил фальшивку. А ведь именно в этом элементарном факте и заключалось мое первое, действительно полезное озарение, касавшееся отношений обитателей дома. К этому времени я уже вовсю подозревал м-м Бурне: история с крысой, наигранная наивность, неожиданное появление рядом с буфетом и поспешное бегство, второе платье и странная болезнь, похожая на добровольное заточение в преисподней с верным Цербером у дверей, Элен, которая явно дала мне понять, что м-м Бурне имеет на нее зуб, - всего этого было более чем достаточно для моего живого воображения. Кроме того, она наотрез отказалась сознаться, что пыталась взять булавку, хотя отпиралась слишком настойчиво и прямолинейно, и даже, потупив глаза в пол, обозвала меня лжецом. Но она и не могла сознаться! Хотя и по менее веской причине, чем убийство. М-м Бурне была воровкой. Нет, не профессиональной, а так, знаете, где что плохо лежит. Несмотря на то, что булавка с рубином стала орудием убийства, соблазн оказался велик: кроме того, что это историческая реликвия, рубин сам по себе был достаточно ценен в переводе на банальные современные франки. А как вам теперь известно, ее муж - всего лишь бедный коммивояжер, она - безработная домохозяйка. Я же это понял, когда сопоставил ответ на вопрос о занятиях мужа, кухарские замашки и, наконец, ее гардероб: скажите, доктор, какая уважающая себя мадам, претендующая на принадлежность к элите, возьмет в туристическое путешествие два о д и н а к о в ы х   платья? Да еще и купленных не иначе, как на дешевой распродаже. Нет, эта пестрая расцветка - не дань экстравагантности, ибо экстравагантность не дублируют, - это жесткая необходимость в экономии.

Очевидно не я один узнал о попытке м-м Бурне поправить свое финансовое положение за счет собственности старика Жермона. Элен наверняка оказалась невольной свидетельницей одной из таких неблаговидных попыток, чем и заслужила затаенную ненависть м-м Бурне. Впрочем, последней не повезло. Старик оказался остроумным мистификатором - булавка была фальшивой и ценности имела не больше, чем использованная зубочистка. Именно по этой причине он наорал на м-ль Элен, когда та во время показа взяла ее в руки.

Надо отдать должное м-м Бурне, она - не в пример нашему "комиссару" - все-таки сумела отличить подделку от настоящего камня и потеряла к рубину всякий интерес. А тогда уж с удвоенной энергией занялась вопросом личной безопасности, как то: уничтожение второго платья, мигрень и верный сторож в лице запуганного мсье Бурне.

Тем временем "комиссар" резвился во всю. Он таскал меня по острову, он допрашивал свидетелей, он "спасал" м-ль Элен, долбя вашу голову рукояткой крэговского пистолета, он во всеуслышанье заявлял, что не имеет личного оружия, коль скоро вы имели неосторожность затронуть этот щекотливый вопрос; он демонстрировал мне свое доверие, пряча булавку в рукав своего пиджака, он же потом и подставил меня... И просчитался.

Удивительно устроено человеческое существо. Когда тебя загоняют в угол, обвиняя в несовершенном тобой преступлении, когда все окружающие смотрят на тебя, как на убийцу, и ты становишься изгоем, - ты теряешь уважение к этому обществу, убогость и слепота которого вот-вот приведет тебя к эшафоту. И тогда в твой орущий, сопротивляющийся, воспаленный ум могут прийти достаточно бредовые мысли, вроде той, что пришла мне, когда я увидел, что шкатулка пуста. Вместо того, чтобы выстраивать сложные логические цепочки, просчитывая десятки вероятностных возможностей: кто из обитателей дома и когда мог подслушать, вызнать, подглядеть; пробраться, вытащить, унести; и, наконец, подняться, убить и выскользнуть незамеченным, - мой отупевший от страха мозг выдал идиотское по примитивности решение: 2 - 1 = 1. Два человека знают, где лежит булавка, один ее не брал, следовательно, это сделал второй. Всего на один миг пришло мне в голову это абсурдное предположение, но было уже поздно. Джинн был выпущен на волю. Далее шли благородные восклицания: это бред! зачем комиссару полиции?! это противоречит логике!!! Но в том-то и дело,- с этого момента все противоречия закончились. Невольно включив Флёрденэ в число подозреваемых, я быстро добрался и до Крэга. "Комиссар" сам намекал мне на то, что Крэг - "особая пташка", прошедшая неплохую "школу". В сочетании с "магнумом-375" все становилось на свои места: если в доме профессиональный убийца, то его мог нанять любой из присутствующих, включая Флёрденэ. Смерть Леруа - и наемник больше не нужен. Его умерщвляют тем же способом, каким действовал он сам.

Теперь-то я вспомнил обо всех промахах Флёрденэ-полицейского. Ставя под сомнение его "комиссарство", я быстро убедился, что на отстраненный взгляд все его действия в этой должности - не более, чем набор киношных и книжных штампов, а в юриспруденции он смыслит не более, чем любой из нас. В общем-то это и было одной из гениальных составляющих его плана: кроме Крэга никто из нас и не видел настоящего следователя в работе. Гротесковый образ Флёрденэ как нельзя более точно соответствовал нашим представлениям о комиссаре полиции, хотя бы уже потому, что черпался из одних и тех же источников. И если бы он так сильно меня не прижал, кто знает?.. Может, я бы до сих пор терзался тем, что, провозившись с сигаретой, позволил убийце войти в башню, совершить убийство и безнаказанно выйти.

Флёрденэ был ненормальным человеком. Ненависть и болезненная униженность сделали его безжалостной машиной для убийства - живой, точной, бесстрашной. С момента появления на острове он имел только одну возможность остаться без свидетелей с мешавшей ему девушкой и он убил ее, - почти на моих глазах. И остался вне подозрения. Так мог сыграть только большой актер. В своей последующей обвинительной речи он, уже в качестве комиссара, постарался распределить подозрения поровну на всех нас, чтобы, разъехавшись по домам, мы сидели тише воды... Да, Флёрденэ был удивительным актером. Он вжился в эти противоположные роли - убийцы и комиссара - и менял личины с быстротой двуликого божества. Я говорю о Янусе... Вы знаете, доктор, что его мать - хозяйка табачной лавки - была полячкой? Когда у нее родился сын, она дала ему польское имя - Януш.

...Будьте добры, док, плесните мне вина... Спасибо...

Ну а дальше уже шел мой собственный спектакль. Беда комиссара была в том, что мы с ним играли по одним и тем же канонам. Знаете, чем можно поразить любителя эффектных театральных сцен? - Эффектной театральной сценой. Именно ее-то я и подготовил со всей надлежащей грандиозностью.

Прежде всего мне надо было переговорить с супругами Бурне и смотрителем, пока они не воспользовались катером. Мне повезло - я догнал их, когда старик заводил мотор. Конечно, убедить их было не так-то просто, вы и сами не сразу мне поверили. Но все же мне удалось. Далее по моему плану супругам Бурне надлежало отправляться в полицейский участок, благо мсье Бурне оказался не таким белоручкой, как притворялся, - профессия коммивояжера научила его обращаться с любым видом транспорта: от лошадей до катера. Для смотрителя же у меня имелась роль позначительней. Напомнив ему о недавней шутке, которую он так не вовремя сыграл со мной, я предложил повторить ее для "комиссара". Как я и ожидал, на Флёрденэ это произвело должное впечатление. Ведь оказалось, что на острове, помимо него, действует еще один убийца. А тут и ваш платок подоспел, и переданная мной булавка. Многовато для одного раза, не так ли? Недаром "комиссар" так задергался. Ну и, конечно, коронный выход нашего Франкенштейна просто добил его.

Возможно, вам покажется странным, что Флёрденэ попался на такую фантастическую инсценировку, но, клянусь, я в этом не сомневался ни секунды. Все дело в театре, в его божественной - или дьявольской? - способности создавать вторую реальность, которая завораживает куда сильнее, чем настоящая. Завораживает - следите! - не только, а может даже и не столько зрителей, сколько самих актеров, существующих на сцене. Конечно, я говорю о настоящих актерах, таких как Флёрденэ. Именно он силой своего таланта, силой своего безумного воображения создал реальность, в которой мы, как загипнотизированные кролики, заглядывали ему в рот и ждали контрольной реплики. Но и он, обратившись удавом, первый принял эту новую, им же сотворенную реальность, где магическое орудие мести из прошлых веков вновь обретает черную силу и убивает всякого, кто посмеет к нему прикоснуться. Где царят страх и подозрения, где никто не может быть уверенным, что переживет следующий день. Остров посреди разбушевавшийся стихии, старый дом с полуразрушенным камином, леденящая кровь история, призрак смерти, взывающий к отмщению... В этой обстановке оживающий мертвец - не такое уж большое событие.

Флёрденэ сыграл свою роль до конца. Но уже по чужому сценарию.

* * *

Я замолчал и украдкой взглянул на доктора. Он был моим первым слушателем и единственным на тот момент судьей. Как только за ним закроется дверь, я брошусь к письменному столу и - даст Бог - сегодня поставлю последнюю точку. А там посмотрим, может, вернутся и "тараканы".

- Скиф, я должен просить у вас прощения.
- За что, док?
- Я все время вас подозревал.
- Ничего, в повести так оно даже напряженнее.
- И еще... Вы сделали все, что могли... для Элен. Вы не виноваты в ее смерти.
- Эжен, давайте еще выпьем. У меня пересохло в горле.
Мы осушили стаканы. И опять пауза.
- Скиф?
- Да.
- Я говорил, что отослал старику деньги? За себя и за Элен...
- И за Леруа.
Мы снова замолчали.
- Скиф?
- Да.
- Напишите обо мне еще...
- Что?
- В эпилоге.
- Что, док?
- Что-нибудь грустное и безнадежное...
Доктор встал и подошел к окну. Я видел его широкую сутулую спину, низко опущенные плечи...
- Ну, напишите, что я любил ее... Любил задолго до того, как оказался на маяке... Возможно, это случилось в моем родном Нанте. Я часто прогуливаю сеттера в городском парке. Скажем, однажды, собака подбежала к незнакомой девушке и ткнулась носом в ее босоножку. Девушка присела на корточки и, называя моего сеттера всякими нежными именами, гладила и трепала его шерсть. Несколько раз она поглядывала по сторонам в поисках хозяина. Я сделал вид, что ничего не замечаю, и, отвернувшись, прошел мимо. Почему? Почему я не заговорил с этой девушкой и не изменил тогда же свою судьбу? Я не знаю. Я не знал тогда, и теперь уже никогда не узнаю... Я отвернулся и прошел мимо. Но до последней черточки навсегда запомнил красивое лицо, воздушные волосы, спускающиеся на плечи, широкую, свободную юбку и светлую блузу с черными, блестящими пуговицами... Возможно, это произошло полтора года назад. Возможно, с тех пор я стал следить за ней - очень осторожно и очень издалека, возможно, это превратилось в навязчивую идею... Есть такая болезнь, Скиф... Но это не то. Я не был болен, я не испытывал ничего, кроме чистой, возвышенной любви. Я любил, Скиф. В первый и последний раз... Через год она переехала в Париж, я отправился за ней. Чем больше проходило времени, тем больше я ее любил, и тем безнадежнее становилось мое положение. Я боялся оказаться рядом... Скиф, я не умею ухаживать за женщинами. Я начинаю кривляться, на губах появляется липкая усмешечка, и с моего языка валятся какие-то пошлые, сомнительные комплименты. Но это не я. Я - там, глубоко внутри, трясущийся от страха и боготворящий их, особенно одну... Ради нее, Скиф, только ради нее   я   у б и л   э т о г о   Л е р у а. Кем он был? - мешком с деньгами, сумевшим соблазнить ее на этот дурацкий брак. Я не жалею, Скиф. Ведь она не любила его, правда?.. Мне кажется, Крэг ничего не сказал "комиссару" потому, что не хотел лишиться своего гонорара. Но он боялся, как и все мы, может даже больше, потому и пытался бежать... В остальном ты, наверное, прав, Скиф: о Флёрденэ и его спектакле... Мне все равно. Я убил Леруа, но не уберег её. А в остальном ты прав. Только вот это - насчет Крэга. Я опередил его. Не он убил Леруа. Не он, Скиф... Но кто теперь об этом узнает?

Странная неподвижность сковала меня. Не отрываясь, одними глазами, следил я, как доктор вытаскивает из внутреннего кармана длинный металлический предмет, так хорошо знакомый мне по событиям на острове. На конце круглой спицы - красный, поцарапанный рубин.

- Узнаёте? Я выкупил это у смотрителя несколько дней назад. За такие деньги можно было купить настоящий камень. Но мне хотелось подарить эту реликвию одному человеку... В а м, Скиф.

Положив булавку на стол, он медленно пошел к двери.

- Стойте! - закричал я. - Подождите. Я ничего не понял. То, что вы говорили сейчас... о себе, о Крэге... Это правда?

Он обернулся уже в дверях. Сутулый, опустошенный человек в дорогом костюме и в чем-то крокодиловом на ногах:
- Какая разница, Скиф. Какая теперь разница?..

Москва
лето 94

на главную страницу
назад вверх