Александр Щербина
ЧТО-ТО ЗА ФОНАРНЫМ СТОЛБОМ
Многие не верят, но мы действительно братья. Что с того, что у Поля толстый живот, а ноги - словно две чугунные тумбы? Посмотрите внимательно в его умные настороженные глаза, поищите в зрачках этот характерный зеленовато-желтый кошачий цвет - наш фамильный цвет, доставшийся от покойного отца. Матери Поля, урожденной Тердье, я не знал: когда ее сбил грузовик, брату едва исполнилось шесть лет, я же на четыре года младше. О той женщине, что дала жизнь мне, могу сказать еще меньше; она скрылась через неделю после моего незаконного рождения. Видимо поэтому, не избалованный материнским теплом, изредка навещаемый своим суровым родителем, я с детства привык к спартанской жизни. Сейчас, к тридцати восьми, я в прекрасной форме: плотен, но ничего, кроме мускулов, высок, гораздо выше брата, и совсем не сутул. Хожу прямо и "гордо несу голову", как любил говорить отец. После его похорон прошло меньше месяца; смерть эта, как ни покажется странным, сплотила нас с братом. Мы действительно остались одни - два обеспеченных холостяка, всю жизнь делавших деньги и всегда, как и отец, в одиночку, без поддержки и дружбы, потому что "доверие, парни, - это первая ступень к предательству". Мы крепко впитали отцовскую заповедь, и лишь его смерть, так грубо выбившая мир из годами накатанной колеи, вдруг бросила нас друг к другу; и я помню тот день - 26 августа, - когда после чопорной церемонии мы отправились в бар, послав подальше лицемерные соболезнования папашиных любовниц; мы остались вдвоем, одни, и мы пили, и говорили об отце, и плакали, не стыдясь слез. Именно тогда родилось наше настоящее братство, и слова "узы крови" уже не казались только словами.
А двумя днями позже я первым сделал то, что подсказывало мне сердце. Я завещал Полю и свои сбережения, и свое дело. Теперь я знал: случись со мной что-нибудь - все, что я успел "выцарапать из общего котла жизни" (и это - тоже отец), все достанется родному человеку.
Ту неделю я ходил именинником. Я видел, как преобразился город, - все казалось праздничным, непривычно выпуклым и потому слегка неестественным, как излишне стилизованные декорации. Прохожие, точно хорошо подобранные статисты, были приветливы и беззаботно раскованны. Возможно, я никогда раньше не заглядывал в их лица - и теперь удивлялся этой неожиданной свободе и готовности к общению. Я заговаривал с женщинами, щедро раздаривал комплименты и, назначая свидания, тут же забывал о месте и времени встречи. Думаю, со стороны я был прекрасен - человек, впервые сбросивший тяжкое бремя враждебной замкнутости. Я сравнивал себя со средневековым ратником, который долгие годы таскал на себе доспехи, - только для того чтобы, приподняв однажды забрало, узнать, что война давно кончилась. Потрясение, обида - и все-таки счастье... Я уже мог жить, любить, верить без этого железного хлама и совсем не удивился, когда через несколько дней был извещен о том, что Поль буквально повторил мой поступок: написал завещание в мою пользу, сделав меня своим единственным, полноправным наследником. Если б я мог тогда знать!.. Но я был счастлив. Как никогда раньше. Я гордился собой и гордился Полем. В этом новом прекрасном мире, где мы обрели доверие (веру!), не могло быть иначе. Отныне одиночество - вовсе не наш удел. Мы - вместе... Я любил брата, как никогда никого не любил, разве что отца... Да, отца, наверное, больше...
То, о чем я должен рассказать, случилось в конце сентября... Я должен рассказать об этом - хотя бы вам, потому что ни один из присяжных мне не поверил. Все двенадцать признали мою виновность. Они так и не поняли, как я любил брата, они просто не смогли этого понять...
В тот день - было воскресенье, что-то около половины первого - мы сидели на лавочке в парке и грызли каштаны.
Каштаны - такая же фамильная черта, как и кошачий цвет глаз: это дешевое лакомство обожал отец, еще в то время, когда мальчишкой воровал их с лотков зазевавшихся мадам. Разумеется, это ни о чем не говорит. В прошлом каждого человека найдутся страницы, о которых не хочется вспоминать. Отец начинал с нуля, и только мы с братом знаем, через что ему пришлось пройти, прежде чем его визитные карточки оказались в самых престижных portefeuilles Парижа.
...Поль сгрызал каштаны один за другим, доставая из бумажного кулька сразу по несколько штук. Иногда мне кажется - ему все равно, что грызть: его грузная, заплывшая жиром плоть требует постоянного процесса пищеварения. Что до меня - признаюсь, я не в восторге от вкуса жареных каштанов, но одного того, что они нравились моему отцу, вполне достаточно, чтобы находить во всем этом нечто особенное...
Мы сидели в городском парке и грызли каштаны, и говорили о странном, удивительном мире, где среди злобы и зависти встречаются тихие островки счастья, вроде вот этой вот скамеечки, на которой сидят себе два брата, так непохожие друг на друга, но такие родные, влюблённые в свое братство, и ничего не боятся, и грызут жареные каштаны, что так нравились когда-то их отцу.
Так прошло часа полтора. Вокруг, к нашей радости, не было ни души, и мы сидели, разговаривали, и грелись на неярком уже солнце, может быть последнем в этом месяце. Потом Поль заторопился. В отличие от меня, он не закрывает свою контору даже в воскресенье, работа - это все, что есть в его жизни. Работа и я. "Спасибо, брат, - сказал он мне, - мы отлично провели время. Но я обещал появиться к трем. Не хочется опаздывать. Знаешь, эти бездельники - им сколько ни плати, воскресенье для них так и остается воскресеньем". "Бери мою машину", - предложил я, но он, конечно же, отказался. Поль ненавидел любые машины, может быть, из-за нелепой смерти своей матери? Тогда в баре, в день похорон, он сказал, что с самого детства ему снятся грузовики, и один из них - доверху набитый песком - всегда догоняет его и давит рифлеными колесами, и сверху сыплется песок, и, проснувшись, Поль чувствует на зубах его скрежет...
А может, дело вовсе не в снах, и гибель матери здесь ни при чем. При такой комплекции Полю просто необходимо было как можно больше ходить пешком. Да и маршруты брата не отличались особым разнообразием: дом - контора, контора - дом. Иногда, при встрече со мной, - какой-нибудь бар или городской парк, наш любимый безлюдный парк, где мы и теперь сидели, переглядывались и доедали каштаны, и Поль уже собирался уходить, чтобы не опоздать в контору, которая работала даже по воскресеньям... "Спасибо, - сказал Поль. - Пожалуй, я пройдусь пешком. Срежу путь через стройку. Ты же знаешь, я не люблю машин". И он вперевалочку двинулся по аллее, по ее правой стороне, вдоль аккуратно подстриженных кустарников, мимо фонарных столбов, что через каждые сто футов сгибали перед ним свои электрические головы, точно какие-нибудь трехглавые фантастические монстры, побежденные в так и не случившемся поединке. За живой изгородью кустарников тянулись ярко-зеленые квадраты лужаек. На одной из них, за грубо сколоченным ограждением, рабочими был вырыт котлован, из которого теперь торчали замысловатые строительные механизмы. По будним дням они создавали невероятный шум. Но сегодня было воскресенье, и ничто не нарушало тишины и спокойствия парка. Я следил, как мой брат сворачивает за третьим фонарем, чтобы, перешагнув через кусты, срезать путь по лужайкам, мимо строительной ямы...
Тогда-то все и произошло.
Нас разделяло не более 30-40 ярдов, и я видел все очень отчетливо. Поль зашел за фонарный столб и исчез. То есть с другой стороны он не появился. Фонарный столб слишком тонок даже для подростка, чтобы Поль - пусть шутки ради - смог спрятать за ним огромное свое тело. Нет, ощущение оставалось такое, будто мой брат вошел в какую-то невидимую дверь, на которую я смотрел сбоку, - и фонарный столб был чем-то вроде обычного дверного косяка. Но как бы то ни было, Поль исчез - будто растворился в воздухе...
Рассыпая каштаны, я бросился к этому злосчастному третьему столбу. Вблизи я убедился, что он ничем не отличается от других, и еще - Поля за ним действительно не было!.. В ту же секунду меня, как ледяной волной, окатил страх. Я сразу замерз - по-настоящему, до ломоты в зубах. Я смотрел в пространство за фонарным столбом, будто смотрел в бездну. И угадывал дыхание преисподней. Из холода меня бросило в жар...
Так оно потом и пошло - лед и пламя, - когда, очутившись в своей квартире, я запер дверь и опустил шторы. Сидя в полной темноте и уничтожая один стакан бренди за другим, я то покрывался испариной и задыхался от жары, то стучал зубами, кутаясь поверх костюма в байковый халат. Перед моим взором копошились мерзкие трехголовые твари, изрыгающие электрическое пламя, но тут же они сменялись глыбами льда, падающими на меня из кузова огромного грузовика...
Не знаю, сколько длился этот кошмар. С того самого момента, когда я заглянул в бездну, память точно оставила меня, как если бы я вдруг узрел нечто, чего не дано выдержать человеческому разуму. И когда, преодолев тяжесть век, я различил рядом с собой людей, то не сразу понял, кто они.
Железная дверь, которую мне поставили два года назад, была вырезана автогеном. Дверцы шкафов были распахнуты, ящики письменного стола выдвинуты на три четверти и основательно выпотрошены, бумаги и письма растрепанной грудой белели посреди комнаты. Двое полицейских - да, полицейских, - охраняли изуродованный дверной проем.
Этот проем, эта дыра напоминали мне что-то, что-то ужасное, что-то такое... Я попробовал шевельнуться - и вскрикнул от взорвавшейся в голове боли.
- Он очнулся. - Я увидел приблизившееся ко мне лицо мужчины с пегими усами и большим родимым пятном на левой щеке. - Дайте ему немного бренди.
- Не стоит, господин комиссар, он и так намного превысил норму. Его просто вывернет... Сержант, будьте добры мокрое полотенце. Воду сделайте похолоднее.
Говоривший был в штатском, в руках он держал небольшую склянку, которую минутой позже поднес к моему носу. Резкий запах нашатыря мгновенно пробил мозг, оставляя за собой стерильно-белый, ясный, но совершенно пустой след. Окончательно придя в себя, я по-прежнему ничего не понимал. Вся боль теперь сосредоточилась в затылке и пульсировала с тупой убийственной монотонностью.
Принесли полотенце. Доктор - ведь этот человек в штатском был доктором, так? - отжал полотенце и двинулся ко мне. Невольно я дернулся; не могу объяснить почему, я чувствовал себя в опасности.
- Спокойнее, мсье. Это вам поможет.
Он ловко просунул руку под мой затылок, и я даже застонал от облегчения. Мокрая тряпка сразу же успокоила, сняла обосновавшийся в затылке очаг боли.
- Спасибо, - я произнес это медленно, почти по слогам.
- Мы из полиции, - сказал человек с родимым пятном, в его руках мелькнул полицейский значок.
- Покажите, - все так же по слогам проговорил я.
Нет, я не хотел никого злить, но зачем-то мне важно было тянуть время. Разглядывая его удостоверение, я пытался понять, что происходит, зачем эти люди оказались здесь, в моей квартире...
- Когда вы в последний раз видели своего сводного брата?
Брата! Вот оно что! Я вспомнил жареные каштаны, лавочку, "спасибо, пожалуй, я пройдусь пешком"... Поль!
- Когда вы в последний раз видели мсье Тердье?
- Какое... сегодня число?
Полицейский уставился на доктора. Тот предостерегающе поднял руку и кивнул.
- Двадцать девятое, - комиссар машинально прикоснулся к родимому пятну и, подумав, уточнил: - Двадцать девятое сентября.
Я попытался сообразить. Мокрое полотенце уже не давало спасительного холода, и боль мало-помалу начала возвращаться.
- Позавчера, - наконец мне удалось это сказать. - Позавчера мы встречались в парке. Мы сидели на скамейке и ели каштаны.
- Когда это было - точно?
- Днем. Что-то около половины первого.
- В каком именно парке?
Я ответил, комиссар повернулся к сержанту, что-то быстро сказал. Тот ушел, прихватив с собой одного из дежуривших у двери полицейских.
- Зачем вы сломали мою дверь? Что с Полем? - почему-то я задал эти вопросы подряд, один за другим.
Доктор наклонился и поправил мое полотенце.
- Очевидно, эти два дня вы были в тяжелом состоянии. Кроме того, много пили. Вы не отвечали на звонки, на требования открыть... Ваш брат...
- Минуточку! - оборвал его комиссар. - Никакой информации!.. Итак, мсье, позавчера, двадцать седьмого сентября, вы видели своего брата в городском парке. Вы сидели на лавочке и ели жареные каштаны?..
- Да.
- Как долго вы оставались в парке?
- Часа два. Поль торопился в контору.
- В воскресенье?
- Его служащие работают и по выходным... Он их контролирует... Время от времени... Простите... у меня очень болит голова...
- Насколько я выяснил, ваш брат не пользовался машиной?
- Да. В этот раз он тоже отправился пешком.
- О чем вы говорили перед этим? Может быть, какие-нибудь денежные дела?.. Завещание, например?
- Простите... У меня правда раскалывается голова... Что с Полем? Пожалуйста!..
Комиссар вздохнул и снова потрогал щеку. Выдержав паузу, сказал:
- До конторы он так и не дошел.
Я сглотнул комок.
- Что... с ним?
- Что? - полицейский буквально впился в меня взглядом. Казалось, он ждал от меня... чего? Я почувствовал приступ дурноты. Видимо, комиссар понял это, поскольку поспешил отпрянуть.
- Вам плохо? Доктор, прошу вас!
... Когда я пришел в себя, во рту еще оставался характерный неприятный привкус... Где-то я слышал, что люди в беспамятстве могут захлебнуться от этого... Но мне помогли. Я поискал глазами. Доктора не было, однако из ванной все еще доносился шум воды.
Напротив меня, в кресле, сидел человек с родимым пятном, теперь его вид выражал сочувствие куда больше, чем прежде.
- Вам лучше?
- Что с моим братом?
- Пока не ясно. Судя по всему, вы последний, кто его видел.
- Фонарный столб, - сказал я, пытаясь приподняться.
- Что?
- Фонарный столб... Бездна...
- Доктор! - позвал комиссар, он немного нервничал, - доктор, подойдите!
- Да?
- Послушайте внимательно... По-вашему, это бред?
Я повернулся и повторил про фонарный столб и бездну.
- Возможно, это воспоминание. Он пытается что-то вспомнить...
- Нет! - закричал я и вдруг заплакал.
Доктор отвел полицейского в сторону.
- Не думаю, что это симуляция, и все же придется вам пригласить своего эксперта.
- Не надо. Я вспомнил.
Меня самого удивил этот равнодушный, усталый тон, но я действительно вспомнил. Поль свернул за третий по счету столб и исчез.
- Я готов показать место, где последний раз видел брата.
Комиссар отвел глаза.
- Я не убегу, - пообещал я, - мне необходимо быть там.
- В парке уже работает сержант. Если он найдет что-нибудь интересное...
- Он ничего не найдет, - в этом я был уверен. - Мне надо самому. Третий столб от скамейки.
Полицейский был в нерешительности.
- Доктор?
- В этом есть смысл. Если не возражаете, я хотел бы поехать с вами.
У подъезда нас поджидали две полицейские машины. В первую посадили меня. Я ехал на заднем сиденье в окружении двух полицейских. Когда мы вышли на аллею, эти двое так и остались по бокам от меня. Тут же оказался и сержант. Я повел всех к скамейке. К той самой. Рядом с урной - знакомый кулек, расплющен и затоптан чужими ногами. Два каштана (один, тот, что ближе - чуть посветлей) прижались к дальней ножке скамьи. При виде их снова ожила боль в затылке и стала медленно нарастать.
- Здесь, - я указал пальцем на третий фонарный столб. - Поль собирался срезать путь через лужайку, мимо той ямы, где строительные ограждения, поэтому свернул здесь, за фонарем.
- И затем пошел через лужайку?
- Нет.
- А что же?
- Не знаю. Он исчез.
- Что?
Несколько секунд висела пауза. Вперед выступил доктор. Он мягко взял меня за руку.
- Пожалуйста, попытайтесь как можно подробней объяснить все, что вы имели в виду под словом "исчез".
- Не знаю, - повторил я. - Поль зашел с одной стороны фонаря и не вышел с другой. Он словно растворился в воздухе...
- Или шагнул в невидимую дверь, не так ли?
Я с ужасом посмотрел на доктора. Тот хотел было что-то добавить, но комиссар уже возобновил допрос.
- Вы сказали, что мсье Тердье собирался срезать путь и с этой целью свернул за третьим фонарным столбом?
Я кивнул.
- Что там за яма, мимо которой хотел пройти ваш брат?
- Какой-то строительный котлован. По будням от него очень много шума.
- Они строят фонтан, - уточнил сержант. - Это должен быть обычный городской фонтан - ну, знаете, голая фурия или... как это?.. грация.
- Понятно, - кивнул комиссар. - Вот что, сержант, бери двух человек и обыщи в этой помойке каждый квадратный дюйм, и вокруг тоже.
Ко мне снова подошел доктор.
- Как вы себя чувствуете?
- Голова раскалывается, - словно в доказательство я сжал руками затылок. - Я должен идти.
- Куда?
- За братом.
- Не ходите, - попросил он, - вам лучше оставить все как есть, поверьте.
Наверное, так оно и было. Но я уже шел туда, к третьему фонарю, где в последний раз видел своего брата. Я слышал, как следом рванулись полицейские и как доктор громким восклицанием остановил их. Он снова прав - я не собираюсь бежать. Я хочу знать, что стало с Полем, и я выясню это, несмотря на дикую, все возрастающую боль, которая все пульсирует и пульсирует в моем бедном затылке.
Вот он, самый обычный фонарный столб. Я уже стоял здесь - два дня тому назад. И снова ледяная волна страха... жар... шаг в пустоту... дверь... Бездна!
Ничего не произошло. Сделав шаг, я вышел из-за столба на ту же самую аллею. Позади - та же лужайка, справа, через два фонаря, - наша скамейка. Полицейских не было. Бред кончился. Боль кончилась...
Чувствуя слабое головокружение, я подошел к скамейке. Урна. Втоптанный в грязь кулек. Два каштана - один чуть светлее - все так же жмутся к дальней ножке скамьи. Головокружение. Что-то не так? Два каштана, один - чуть светлее... И все-таки самое чудное, что боль в затылке исчезла совершенно.
Я отыскал свою машину и, включив зажигание, выехал на дорогу. Сильное головокружение, на этот раз настолько сильное, что я лишь чудом не угодил в аварию. Вылетевший навстречу грузовик резко ударил по тормозам и ушел в сторону... Поль! В затылке что-то предостерегающе дернулось. Я замер, но боль так и не вернулась. Брат жил недалеко, в каких-нибудь двух кварталах. Бросив машину, я пустился бегом, грубо расталкивая прохожих и стараясь ни о чем не думать, не вспоминать. Все было хорошо, пока я не оказался перед квартирой Поля. Из-за приоткрытой (нет, взломанной!) двери слышались негромкие голоса, показавшиеся мне смутно знакомыми. Скользнув в прихожую, я пробрался до входа в комнату и, затаив дыхание, заглянул внутрь.
И увидел Поля - живого и невредимого. Он сидел, навалившись всей своей необъятной массой на кресло, сделанное на заказ одним известным мебельщиком, - работа штучная и поражающая своими габаритами. Мне показалось, что брат немного пьян и, кроме того, чем-то сильно встревожен. Под глазами я с горечью заметил синяки - следы не менее чем двухдневной бессонницы. Рядом с креслом, лицом к Полю, стояли три человека. Я узнал их: комиссар, доктор и сержант.
- Когда вы в последний раз видели своего сводного брата?
Полицейский наклонился над Полем - видимо, сверлил его взглядом. Тот молчал, старательно морща лоб, в глазах его отразился страх. Мне стало жаль Поля. Никогда еще я не видел брата таким несчастным и беспомощным. Разве только...
- Когда вы его видели? - комиссар повторил вопрос.
- Позавчера.
Бедный брат, я с трудом узнавал его голос, он говорил медленно, почти по слогам.
- Когда это было - точно?
- Днем. Что-то около половины первого. Воскресенье. Мы встречались в парке.
- В каком именно?
Я напрягся, потому что знал, что сейчас э т о произойдет. Брат ответил, комиссар дал команду сержанту, тот повернулся к двери - и увидел меня. От неожиданности он дернулся к кобуре. Остальные обернулись следом. Я увидел, как побледнел доктор.
- Вам не следовало сюда приходить, - еле слышно произнес он.
Комиссар уже двинулся с места, уже приближался ко мне - молча, с неестественно застывшим лицом. Это лицо... Родимое пятно! Господи, теперь оно было... Оно было с ПРАВОЙ стороны лица! Я отшатнулся и, сбив с ног сержанта, вылетел на лестницу. Бежать! Бежать! Прочь! Доктор прав - мне не надо было здесь появляться, мне не надо было заходить за фонарный столб, за черту! Я вспомнил, как сделал этот шаг - и снова оказался на аллее. Но это неправильно! Я не поворачивался спиной, я просто сделал шаг... Чем быстрее я бежал, тем яснее становились мысли: даже если каким-то образом я вернулся на аллею, скамейка должна была оказаться слева, но я видел ее справа, и пошел направо. Но как же это?!.. И каштаны - тот, что светлее, и тот, что темнее, - они тоже поменялись местами... Зеркально отображенный парк!.. Головокружение в машине. Конечно! - левостороннее движение. Чувство, будто в первый раз за рулем! Зеркально отображенный город!.. Поль!!!
Я заорал это имя, потому что нечто огромное, не умещающееся в сознании, встало передо мной, вытесняя и мысли, и чувства, оставляя только одно беспощадное имя. - Поль!!! - снова закричал я, и торжествующее чудовище, монстр с тремя электрическими головами, вылезло наконец из своей ухмыляющейся бездны, чтобы открыть мне всю правду... - Поль, не надо!!! - я упал на колени и вцепился пальцами в жесткую чешую гравия... - Не надо, Поль!!!
...Я открыл глаза. Звон в ушах, нараставший несколько последних секунд, вдруг смолк, точно лопнул резиновый шар, достигнув своего предела. Теперь я знал все. В голове была безысходная ясность, а в груди - пустота. Там, где минуту назад колотилось сердце, теперь пробовал дергаться кусок остывающего камня. Все ушло. Осталась одна бесчеловечная правда.
Прямо передо мной торчал столб. Дальше, на лужайке, рядом с ямой, копошились полицейские. Около скамейки ошивались еще несколько, во главе с комиссаром. Это они только что пытались задержать меня, когда я пошел к фонарю. Доктор остановил их. Он пытался остановить и меня. Да, ведь я все время порывался вспомнить, понять; я хотел шагнуть в дверь, за которой скрылся мой брат. Доктор был прав, мне следовало оставаться в неведении...
Теперь я знаю, что когда два дня назад пошел вслед за Полем, именно у этого фонарного столба пришла мысль о завещанных мне деньгах. Это была плохая мысль. Видимо, я так и остался сыном своего родителя. "Доверие, парни, - это первая ступень к предательству"... Остальное произошло само собой, так просто, что я ничего не успел понять. Я догнал его у самой ямы и легко столкнул вниз. Всем своим грузным телом он снес загородки и повалился в бездну. Я не знаю, что он себе сломал - но он не мог кричать, только лежал на спине, безмолвно разевал рот и дергал руками и ногами, как большой неуклюжий жук. Ах да, верно: я никогда не видел брата таким несчастным и беспомощным. Это было неприятно и страшно. Я перевернул одну из тех тачек с песком, что стояли рядом. Потом еще одну. Песок скрыл его с головой. Может быть, Поль еще успел почувствовать на зубах тот самый пугавший его по ночам скрип. По крайней мере, песок еще некоторое время ходил ходуном, потом это прекратилось. "Ты убил Поля",- сказал я себе и двинулся обратно к аллее. И только подойдя к столбу, ПОНЯЛ, что произошло.
Тогда-то это и случилось: память отказалась принимать истину. Взрыв - и я будто ослеп, оглох и обезумел.
На ощупь добравшись до скамейки, я сел и обхватил голову руками. Я ничего не мог понять: где Поль? почему я один?.. Мы встретились пару часов назад... Ели каштаны... Ну конечно, он торопился в контору... Я посмотрел вдоль аллеи - мне показалось, что я его вижу: брат, чтобы срезать путь, сворачивает за фонарь... И все!
Ко мне подошел доктор. Он снова взял меня за руку - мягко и осторожно, на его лице было написано сострадание.
- Спасибо, доктор, - сказал я. - Теперь это не имеет значения.
Около ямы закричали. Сержант, бешено размахивая руками, бежал к комиссару. Двое, перепачканные песком и грязью, уже шли в мою сторону.
- Вам не надо было вспоминать, - доктор отвел глаза, - вы с этим не справитесь.
- Спасибо, доктор, - мне кажется, или я действительно сумел улыбнуться? - Я знаю дверь, за которой скрылся мой брат. Нам будет хорошо вместе.
на главную страницу
назад вверх